23

Без хронологии — о судьбе генерала Малиновского и дивизионного комиссара Ларина, попавших под приказ № 227, об их особом, малоизвестном вкладе в Сталинградскую эпопею. И не только о них.

Если осенью сорок первого года внимание всего мира было приковано к Москве, где решалось будущее человечества, то год спустя по всему земному шару разнеслись слова «Волга» и «Сталинград», ибо там происходили теперь важнейшие исторические события. Город, конечно, имел большое значение как промышленный центр, как транспортный узел, связывавший, в частности, срединную Россию с южными нефтеносными районами, как стратегический пункт. И ко всему прочему — чьё имя-то носил он! Немцам не удалось захватить город Ленина, не смогли они взять Москву, и теперь им особенно хотелось отвоевать крепость на Волге, город-символ. Падение Сталинграда подорвёт авторитет советского вождя, повлияет на политическую обстановку, подтолкнёт Турцию и Японию к решительным действиям против СССР. Ну и, конечно, в борьбе за престиж столкнулись два твёрдых характера, упёрлись лоб в лоб, готовые отстаивать каждый своё любой ценой. Весь мир, затаив дыхание, следил за сражением на великой русской реке, которое, увы, складывалось в пользу немецких фашистов, их румынских и итальянских союзников. На задний план отодвинулись все другие события, происходившие где-то на третьестепенных участках мировой войны. В Северной Африке немецкие танкисты генерала Эрвина Роммеля гоняли по горячим пескам англичан и отпихнули их почти до Суэцкого канала. За что и получил Роммель высшее звание генерал-фельдмаршала.
Но он вышел на подступы к Александрии всего с полутора десятками танков и несколькими тысячами солдат, измученных в пустыне голодом и жарой. А генерал Паулюс привёл к Сталинграду триста тысяч первоклассных бойцов со многими сотнями бронированных машин, с сильной артиллерией. Поднапрягшись, англичане бросили в бой своё пёстрое воинство, состоявшее из индусов, потомков буров, африканских евреев, французов и прочих представителей разных народностей. Пёстрое, но многочисленное. Газеты закричали вскоре о великой победе, о разгроме Роммеля у Эль-Аламейна. Покричали и смолкли: люди-то понимали, чего стоит частный успех по сравнению с событиями в России. Это уж потом, после войны, западные историки попытаются поднять бои в Северной Африке на уровень Сталинградской битвы и вообще так затуманят мозги западного обывателя, что тот потеряет всякое представление о разгроме фашистской Германии Советским Союзом. Туманно, в общих чертах будут упоминать о том, что Россия тоже воевала и понесла потери.

Стрельба велась на всем земном шаре. Немецкие подводные лодки охотились в океанах и морях за конвоями, топили транспорты с военными грузами. Падали бомбы на Англию. Японцы преуспевали в Индокитае, на тихоокеанских островах, утвердились на подступах к Австралии. Все это, конечно, имело значение, но не там решалось будущее человечества. Весь мир смотрел на Сталинград.

Немцы считали, что победа почти достигнута. Они почти захватили город, на шестьдесят километров вытянувшийся вдоль реки. Почти перехватили Волгу. Но все это лишь «почти», все не было завершено, нигде не поставлена точка. Битва за Сталинград, начавшись в августе, продолжалась и в сентябре, и в октябре, и в ноябре. И все это время немцам казалось, что ещё рывок, ещё нажим, и дело будет закончено. В костёр швыряли все новые и новые дрова, причём, самые лучшие.

Странным и даже вроде бы необъяснимым представляется одно обстоятельство, как это опытные и осторожные гитлеровские полководцы и знаменитый германский Генштаб не учли, полностью проигнорировали то, что бросалось в глаза даже людям неискушённым при первом взгляде на карту: мощная немецкая группировка вышла к Сталинграду длинным узким клином, имея растянутые, слабозащищенные фланги. Возникала соблазнительная мысль — ударить с двух сторон под основание этого выступа, срезать его, взять противника в кольцо. Во всяком случае, такое желание постепенно овладевало многими советскими военачальниками, в том числе и Жуковым, и Ватутиным, и Шапошниковым, и Василевским. И не важно, кто первым высказал при Верховном Главнокомандующем эту идею, она, как говорится, витала в воздухе. Достоверно известно лишь то, что Сталин, Жуков и Василевский впервые обсуждали эту идею в середине сентября, то есть ещё в самый разгар триумфального вроде бы шествия гитлеровцев к Волге. Уже тогда намечено было провести в районе Сталинграда разгромное контрнаступление, которое привело бы к краху южного крыла вражеского фронта. Не все же было германцам вынашивать дальние коварные замыслы. Мы тоже использовали открывшуюся возможность. Началась подготовка. Пока лишь в самых верхах.

Немцы, безусловно, понимали фланговую уязвимость своей сталинградской группировки, но, учитывая обстановку, реальной угрозы не видели. Подвела немцев самоуверенность, они нисколько не сомневались в том, что со Сталинградом вот-вот будет покончено, а там уж можно позаботиться о флангах и обо всем прочем. Фюрер категорически требовал взять крепость на Волге, остальное не имело значения… Не менее важным являлось и то, что немцы были убеждены: летом и осенью советские войска потерпели сокрушительное поражение и не имеют никаких возможностей для нанесения контрударов.
Какие там удары, если русские подчищают последние резервы, напрягают в Сталинграде последние силёнки. Разведка сообщала, что русские не вводят в бой полноценные, укомплектованные части за отсутствием таковых. Пополнение идёт разрозненное, слабо обученное, не полностью обмундированное, в маршевых ротах преобладают среднеазиаты: узбеки и туркмены, а также казахи. Многие даже команд русских не понимают. Среди последнего пополнения люди пожилого возраста с различными заболеваниями: взяты в плен несколько эпилептиков, чего не случалось прежде. Или такой факт: курсанты военно-морского училища, эвакуированного из Ленинграда в Астрахань, переодеты в сухопутную форму, получили звания младших лейтенантов и брошены в Сталинград командирами взводов. На немецких аналитиков-генштабистов это произвело особое впечатление: у русских, мол, не осталось в запасе ни полноценных солдат, ни командиров. Подтверждение этому немцы видели и в захваченном ими приказе Сталина № 323 от 16 октября 1942 года, который развивал некоторые положения известного приказа № 227. Ещё раз говорилось о том, что теперь особая надежда на дисциплину, на стойкость войск. Да и весь советский пропагандистский аппарат с несвойственным ему трагизмом вещал, что отступать больше некуда, новые силы черпать негде, в Сталинграде решается все. «Стоять насмерть, за Волгой для нас земли нет!» — в этом убеждали население нашей страны, в это поверили и немцы. Тем более что положение наше после летне-осенних потрясений было, действительно, очень тяжёлым. Но не таким уж безнадёжным, как это рисовалось для врагов. И для союзников, которые затягивали открытие Второго фронта. Хоть бы техники, особенно автомашин, побольше слали зажиревшие американские буржуи на нашу бедность. И сапоги и ботинки миллионами солдатских ног быстро изнашивались, промышленность не успевала…

Конечно, некоторые сомнения в полном военном благополучии у наиболее осмотрительных немецких генералов имелись и крепли. Кому на пользу изнурительная борьба за разрушенный город, сковавшая там, очень далеко от Германии, от пунктов снабжения, лучшие силы вермахта, крупнейшую группировку? И уж так ли ослаблены русские, что остались у них в резерве лишь неграмотные инородцы да болезненные старики? А где, к примеру, сотни тысяч воинов, излечившихся после ранений в летних боях? Где техника с тех военных заводов, которые начали работать в глубоком тылу? Тут надо сказать, что в силу хорошо оглаженной нашей секретности, немцы не получали верных сведений о продукции советских заводов. Как выяснилось позже, наиболее точное представление фашисты имели о нашей авиации, да и то не полное. А между тем, начиная с июля 1942 года, промышленность давала фронту каждый месяц 2260 прекрасных боевых самолётов Ил-2, Як-7, Пе-2, Ла-8, ни в чем не уступавших немецким машинам. Но где они? В районе Сталинграда новых русских самолётов появлялось немного, хозяевами воздуха продолжали считать себя германские асы истребительных эскадрилий «Удэт», «Ас-Пик» и других менее известных: номерных, без названия.

Новая русская артиллерия, хоть и в ограниченном количестве, но в Сталинград поступала. А где русские танки? Неужели все уничтожены? Немцы считали, что советская промышленность даёт по меньшей мере тысячу бронированных машин в месяц (на самом деле давала больше). Но под Сталинградом их практически не бьтло. Может, русским не хватает лётчиков и танкистов? Может, новая техника сосредоточивается где-то на других фронтах?

Встревожил немецкую разведку и немецкое командование праздничный приказ Народного Комиссара Обороны Сталина от 7 ноября 1942 года.
И даже не весь приказ, а один абзац в нем, особенно короткая фраза из этого абзаца, которой суждено было стать крылатой, разлететься по всему миру, запасть в душу каждого советского человека. Сталин, как известно, никогда не озвучивал, словно попка-дурак, тексты, состряпанные помощниками. И в ноябре сорок второго он сам подготовил свой доклад для торжественного заседания и свой приказ, советуясь с членами Политбюро, с военными. Это были итоговые документы, не скрывавшие горькую правду. Помню, как долго и упорно искал Иосиф Виссарионович единственную ёмкую фразу, которая вселила бы надежду в наших людей, ничего конкретного не выдав при этом противнику. Сталину предлагали разные варианты. В том числе я: «Сколько верёвочка не вьётся, все равно оборвётся». Но он нашёл своё.

«Недалёк тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. БУДЕТ И НА НАШЕЙ УЛИЦЕ ПРАЗДНИК!» Сказано настолько просто, что в эти слова поверили все, кто хотел поверить. И шатнулась убеждённость тех, кто уже во второй раз за эту войну поспешил схоронить Россию.

Когда и где — вот два вопроса, которые озаботили всех: и советских людей, и наших союзников, и врагов. На первый отвечали с понятным единодушием: как только грянет зима и ударят морозы. Немцы считали — не раньше, чем через месяц. А вот где — этого не знал никто, за исключением, естественно, высшего командования в Москве. Впрочем, в Берлине полагали, что им примерно известен район возможного советского контрнаступления: центральный участок фронта по линии Великие Луки — Велиж — Ржев — Вязьма — Юхнов. Особенно там, где завершилась недавно удавшаяся русским Погорело-Городищенская операция, где леса и снега, где советское командование усиливало свои войска танками и артиллерией, где возросло количество советской авиации. Причём возросло настолько, что русские лётчики бомбят Восточную Пруссию и даже нанесли несколько бомбовых ударов по Берлину. И это при их тяжелейшем положении под Сталинградом.

Парадокс: Гитлер с часу на час ждал сообщения о полной победе на Волге, а германский Генштаб озабочен был возможностью удержания Ржевско-Вяземского выступа, если русские начнут наступление в центре. На всякий случай создавали запасную оборонительную линию западнее Вязьмы, по Днепру. И полностью прохлопали немцы самое главное: подготовку мощного русского контрнаступления именно в районе Сталинграда, в степях, где просто невозможным казалось сосредоточить скрытно большое количество войск. Как детишек, как школяров-недотёп вокруг пальца обвело немцев наше военное командование. Советские войска концентрировались в указанных им районах в обстановке полной секретности. Ставка методично, хладнокровно, с учётом нескольких вариантов, без спешки, но наверняка готовила обещанный народу праздник.

Операция предстояла такая, какой не бывало в военной истории: и по размаху, и по количеству войск, и по намеченным целям. Привлекались три фронта: Юго-Западный генерала Н. Ф. Ватутина, Донской генерала К. К. Рокоссовского и Сталинградский, которым командовал А. И. Ерёменко. Они должны были выполнить сложнейшую триединую задачу: прорвать вражескую оборону и окружить Сталинградскую группировку противника, создать вокруг окружённых плотное кольцо и при этом как можно дальше оттеснить все другие немецкие войска, чтобы они не могли бы деблокировать окружённых. Требовалось вывести на исходные рубежи большие массы войск и техники, накопить огромное количество боеприпасов, организовать взаимодействие пехоты, танков, артиллерии, авиации во всех звеньях, от фронтовых до полковых. Да мало ли ещё что.
Чтобы координировать работу трех фронтов на пространстве от Воронежа и до Астрахани, чтобы конкретно и быстро решать все возникавшие вопросы, в районе предстоящих действий почти безотлучно находились авторитетные представители Ставки с широкими полномочиями: заместитель Верховного Главнокомандующего Жуков и начальник Генерального штаба Василевский. Именно тогда сложилось и надолго утвердилось это удачное и полезное сочетание. Рассудительный, предусмотрительный, дотошный Василевский, советуясь с Жуковым, готовил и вносил предложения. Сталин их утверждал. А выполнял с помощью того же Василевского напористый Жуков, ломавший для пользы дела любые преграды. Жукова, как известно, побаивались и опасались старшие офицеры и генералы, его приказания выполняли стремглав, не всегда даже осмыслив. В штабах к такой практике относились со скрытым скептицизмом, и это сказывалось не лучшим образом. Зато в тех же штабах глубоко уважали Василевского, очень ценили его в отличие от прямолинейных строевых командиров, для которых Василевский был «интеллигентом», а для рьяных блюстителей классового подхода ещё и чужеродным «поповичем».

Сработавшиеся, отлично понимавшие друг друга, Жуков и Василевский являли собой монолитный неформальный руководящий центр, настолько действенный и своеобразный, что его просто сопоставить не с чем. Тем более что центр этот, не отягощённый аппаратом, мог быстро перемещаться туда, где был нужен в данный момент. Требовалось ответственное решение на месте — Жуков и Василевский сразу же принимали. Требовалось действовать через Москву — у каждого из них было в столице своё ведомство, у каждого — влияние в Ставке. Иосиф Виссарионович вполне оценивал эту самосложившуюся форму управления и использовал связку Жуков — Василевский на самых важных участках в течение всей войны.

Утро 19 ноября выдалось туманное. Шёл снег. Авиация не летала. Для немцев начинался будничный день. И артиллерийский грохот, на огромных просторах разорвавший утреннюю тишину, оказался для врага столь же внезапным, как это было у Погорелого Городища. Но там была только репетиция, мощь и размеры начавшегося сражения были на порядок выше.

Военные знают, что полного успеха нельзя ожидать ни от каких стратегических планов. Всегда встретятся неожиданные препятствия, что-то придётся переосмысливать, менять на ходу. Конечно, имелись шероховатости и в Сталинградской битве, но в целом успех был достигнут блестящий, грандиозный и беспримерный. До 24 ноября немцы вообще не могли понять, что происходит. В короткие снегопадные деньки их авиаразведка не работала, многие линии связи были порваны, уничтожены. А когда погода улучшилась и авиация поднялась в воздух, немцы обнаружили, что советские войска уже со всех сторон обложили сталинградскую группировку, советские ударные части, наступавшие с двух сторон, сомкнулись возле города Калач, плотно замкнув кольцо окружения.

У вражеского командования оставалась надежда на господство в воздухе: разбомбить, остановить, уничтожить прорвавшиеся советские дивизии. Это всегда был их козырь. Но просчитались и тут. До сей поры немцы имели дело под Сталинградом с 8-й воздушной армией генерала Хрюкина Тимофея Тимофеевича, которую считали малочисленной, не способной оказать серьёзного противодействия. Так оно и было. В августе 1942 года 4-й воздушный флот генерала Рихтгофена, развёрнутый в Придонье, имел в боевом строю 1200 самолётов различных типов, а противостоявшая ему армия генерала Хрюкина всего лишь 77 машин. Но немцы прозевали тот момент, когда нашу 8-ю воздушную укрепили новыми авиадивизиями, новой техникой. Прозевали и то, что в районе действий полностью развернулись 16-я и 17-я воздушные армии. Ну, насчёт этих армий можно понять, но ведь с 8-й у немцев был постоянный боевой контакт и все же удалось скрыть изменения в ней. «Даже Хрюкина прохрюкали!» — веселился по этому поводу Георгий Константинович Жуков. Спохватились гитлеровцы, да поздно.
Несколько дней борьба в небе шла на равных, но к концу ноября немецкая авиация была перемолота, в воздухе господствовали теперь советские истребители, советские бомбардировщики и штурмовики громили вражеские войска. Над окружённой группировкой не осталось никакой крыши. Даже дырявой. Летали, правда, по ночам транспортные Ю-52, доставляли продовольствие и боеприпасы. Но с каждым разом все меньше. Их сбивали. Вскоре подступы к окружённой группировке превратились в огромное кладбище для немецкой транспортной авиации. Ни вражеское командование, ни сам Гитлер не могли, безусловно, смириться с тем положением, в котором оказались. Они вообще ещё не осознали случившегося. Все шло хорошо, и вдруг — крах?! Так не бывает. Это последний всплеск русской силы, их агония. Воспользовались просчётом. Теперь надо исправить ситуацию, отбросить и окончательно добить советские войска. Нанести сильный удар с фронта. А Паулюс ударит из кольца. Русские окажутся между молотом и наковальней. Уж теперь-то у них, безусловно, нет никаких резервов, способных помешать этому.

Две недели потребовалось немецкому командованию, чтобы создать сильный ударный кулак. Снимали все, что можно, с других участков фронта, и вблизи и вдали, подтягивали резервы. Из Германии прибывали танки, предназначавшиеся для Роммеля. Странно выглядели они, выкрашенные под цвет пустыни, в заснеженных русских степях. Всего в общей сложности собрали пятьсот бронированных машин, десять пехотных и моторизованных дивизий, в том числе дивизию СС «Викинг». Вся эта сила сосредоточилась возле станции Котельниково, чтобы наступать вдоль железной дороги на северо-восток. До Сталинграда около ста километров, полторы-две заправки для танков. Немцы рассчитывали преодолеть расстояние одним броском и где-то на дистанции соединиться с войсками Паулюса, прорывавшего кольцо изнутри. Хлынули бы многотысячные массы голодных, вшивых, озверевших солдат, кто бы смог удержать их? Тем более, что между двумя немецкими группировками находились лишь части небольшой по составу 51-й советской армии, к тому же поредевшей, и уставшей в боях. Лопнули бы все замыслы русских, напрасными оказались бы их недавние достижения, бесполезными понесённые жертвы. Немецкая разведка докладывала, что на обозримом пространстве у русских нет сил, способных предотвратить такой ход событий, все войска задействованы в боях. Фортуна вновь улыбалась немцам. В Сталинградской битве близился кульминационный момент.

Пришла пора нам вспомнить, наконец, о двух страдальцах, об отстранённом от командования Южным фронтом генерале Малиновском и члене Военного Совета дивизионном комиссаре Ларине. Где же они оказались после тяжёлых неприятностей, пережитых в Москве, после того как Сталин дал им возможность искупить вину, а если не оправдают доверия — «пенять на самих себя»? Исчезли куда-то два крупных военачальника, и мало кто знал, чем занимаются, какое задание выполняют. А доверие им было оказано высокое, работа поручена сложная.

То, что предпринял тогда Сталин, можно называть по-разному. Предусмотрительностью. Коварством. Железной выдержкой — как угодно. В тяжелейшие дни обороны Сталинграда он с невероятной скупостью, в минимальном количестве разрешал бросать туда подкрепления, только чтобы не сдать город, не развязать руки немецкой группировке. Казалось, что все новые формирования, все новое вооружение шло в войска, которые должны были окружить вражескую группировку. И окружили. В тех условиях все это само по себе представлялось невероятным. А Сталин предусмотрел уже и следующий ход, известный лишь очень узкому кругу лиц: затевая крупнейшую операцию, мы подстраховали себя от неожиданностей и случайностей.
Двум опытным военачальникам Малиновскому и Ларину приказано было создать в Тамбовской провинции новую армию. Конечно, генерал и комиссар получили назначение с понижением, но иногда и понижение бывает не ущемляющим достоинства, позволяющим раскрыть свои возможности.

Армия, получившая название 2-й гвардейской, рождалась в обстановке строгой секретности и должна была по количеству и качеству, по вооружению и другим показателям стать самой сильной среди имевшихся у нас формирований подобного рода. Вот куда поступали воины, выписавшиеся из госпиталей, закалённые в боях. Вот куда щедро шла новая техника. Одна существенная деталь. Ещё с гражданской войны Иосиф Виссарионович считал, что наиболее стойкими и дерзкими являются части, укомплектованные моряками, сошедшими с кораблей. Не буду сейчас объяснять почему, но это действительно так. Там, где они сражались — всегда успех. Ни один город, который защищали моряки, не был сдан немцам, а если и оставлен, то лишь организованно, по приказу свыше. Они прославили Одессу и Севастополь, Мурманск и Ленинград. А Москва, в боях за которую особенно отличились морские бригады! Не случайно же в сорок втором году Сталин поручил адмиралу Кузнецову снять с кораблей ещё сто двадцать тысяч краснофлотцев и морских офицеров. Морскую пехоту бросили туда, где особенно трудно. Так вот: во 2-й гвардейской армии моряки составляли половину, может быть даже больше. А начальником штаба к Малиновскому направлен был очень хороший, знающий работник — генерал Бирюзов Сергей Семёнович (будущий маршал). И очень удобное географическое положение занимала в районе Тамбова 2-я гвардейская: в случае необходимости её можно было быстро перебросить на угрожаемый участок хоть под Москву, хоть к Воронежу, хоть к Сталинграду. Немцы на свою беду не знали об этом.

12 декабря деблокирующая группировка гитлеровцев двинулась от станции Котельниково к Волге. И сразу стало понятно, что 51-й армии её не удержать. Верховный Главнокомандующий приказал ввести в сражение 2-ю гвардейскую. Выйти на рубеж речки Мышковы, что на полпути между Котельниково и Сталинградом, остановить и разгромить наступающих немцев. Для командующего армией и дивизионного комиссара наступил решающий день.

Очень сильной была 2-я гвардейская. В ней два стрелковых корпуса, каждый из трех дивизий, со своим танковым полком. В ней механизированный корпус и танковый корпус, много артиллерии, много автомашин. Не враг как таковой страшен был ей, страшны были время и расстояние. Немцев отделяло от Мышковы менее пятидесяти километров. Заслоны нашей пехоты могли лишь на краткий срок задержать гитлеровцев. А воинам 2-й гвардейской, чтобы достичь Мышковы, надо было пройти от места выгрузки двести километров, огибая с юга окружённую группировку. Дороги были заметены сугробами, днём было тепло и валил мокрый снег, а ночью прихватывал мороз. Армия шла без отдыха, люди опережали застрявшую технику, тащили артиллерийские орудия, миномёты, пулемёты, боеприпасы. И достигли Мышковы чуть раньше немцев. Сначала наиболее выносливые бойцы, небольшие подразделения, роты и батареи. Разгорелось сражение, в которое с обеих сторон вливались все новые и новые силы. А метель не прекращалась, войска перепутались, ни наше, ни немецкое командование не представляло, что происходит. Окружённые в Сталинграде гитлеровцы уже ликовали, слыша далёкую канонаду. Многие судьбы повисли на волоске, да и судьба всей грандиозной операции, судьба всей войны тоже.

Есть очень правдивая повесть писателя Юрия Бондарева — участника этих событий: «Горячий снег». И хороший кинофильм с таким же названием. В них все верно.
Естественно, автора художественного произведения никто не ограничивает в домысле, в типизации, в обострении ситуации. Ни в коей мере на все это не покушаясь, я хотел бы уточнить лишь одну подробность. Юрий Бондарев даёт такой эпизод. В разгар сражения на Мышкове, когда стоят насмерть тысячи людей, а командарм посылает в огонь новых бойцов, приходит известие о том, что погиб сын самого командарма. Тяжело переживая это, командарм, скрывая своё горе, продолжает руководить битвой. Вероятно, писатель, усиливая драматизм, хотел подчеркнуть моральное право этого человека, не просто начальника, а именно человека, отправлять на верную гибель людей, своих подчинённых, своих, по большому счёту, детей. Это, повторяю, дело автора. Жаль только, что Юрий Бондарев не упомянул о настоящей трагедии, постигшей армейское руководство. Может, не знал, может, время было такое, что не все выносили на бумажный лист, может, в сюжет не укладывалось.

А случилось вот что. Член Военного Совета армии, дивизионный комиссар больше суток провёл на дорогах, подбадривая воинов, помогая организовать питание, медицинское обеспечение, поддерживая людей словом и делом. Сам выдохся, перенервничал, слыша грохот боя. И впереди, и за спиной, не понимая, что происходит. Разыскал командный пункт дивизии в разрушенном хуторе метрах в двухстах от дороги. Хотел поговорить с Малиновским, но связисты не нашли его, тоже был где-то в войсках.

Во второй половине дня стало ясно, что пехота не выдержала, отходит. Командир дивизии доложил: прорвались вражеские танки, не менее пятидесяти, остановить их нечем. Член Военного Совета и сам слышал уже гул двигателей где-то за белой мутью пурги. Отсюда, с этого рубежа, около тридцати километров до окружённой группировки. Именно сейчас войска Паулюса должны нанести встречный удар. Немцы стиснут с двух сторон рассеянную среди снегов гвардейскую армию. И что? Разгром? Позор плена? Вспомнился, наверное, комиссару разговор с Верховным Главнокомандующим, резкий тон и жёсткий взгляд Сталина… Рука сама потянулась к пистолету. Доверия не оправдал, оставался, значит, только один выход…

Малиновский говорил мне потом, что, увидев мёртвого комиссара, ясно представил себе ход его мыслей, его состояние в последние минуты. Будто сам вытаскивал из кобуры свой пистолет. Но больше выдержки, больше боевого опыта было у генерала, больше веры в своих солдат. Через час, всего лишь через час после трагического выстрела, немцев встретили пробившиеся к дороге артиллеристы, прошли по снежной целине гвардейские танки. Прорвавшаяся немецкая группа была полностью уничтожена. А ночью генерал Малиновский отдал новый приказ. Уже не о том, чтобы остановить противника, о переходе в наступление. Подписали приказ командующий армией и начальник штаба. Подпись члена Военного Совета отсутствовала.

Меня не было в Кремле, когда Верховному Главнокомандующему доложили о гибели дивизионного комиссара. Знаю только, что Сталин высказал своё недовольство: пример стойкости, а не слабости должны подавать подчинённым политработники. Фамилия комиссара была вычеркнута из всех списков, имя его редко всплывало даже в частных разговорах. Ушёл, как говорится, в небытие. А для Малиновского события на Мышкове стали отправной точкой нового взлёта. Перед войной полковник, он в конце войны стал маршалом. Десять лет, начиная с 1957 года и до самой смерти, продержался Родион Яковлевич на посту Министра обороны СССР. Трудно ему было при «реформаторе» Хрущёве, начавшем разрушать нашу армию и наш флот. Но это уже другой разговор.

26

Далеко, слишком далеко залетел на восток Адольф Гитлер. 17 февраля 1943 года его самолёт приземлился на берегу Днепра в Запорожье. На столь рискованное путешествие фюрер решился для того, чтобы на месте разобраться в обстановке и принять любые меры, на которые только способен глава государства — даже самые крайние меры… И основания для этого были веские. Положение всего южного крыла немецкого фронта — от Курска до Азовского моря — стало критическим. С великим трудом, с большими потерями, фашистам удалось «вытащить» с Кавказа, с Маныча остатки некогда грозных 1-й и 4-й танковых армий. А пехота, артиллерия, инженерные и тыловые части остались за Доном, в низовьях Кубани: русские отсекли их, взяв Ростов. Немцы срочно создавали новый фронт западнее, по реке Миус, но и он был уже под угрозой: с севера, заходя в глубокий тыл этой новой оборонительной линии, вёл свои армии генерал Ватутин, прославившийся мастерством вбивать клинья и создавать котлы.

Удручающую для немцев картину являла карта военных действий, с нанесённым на ней положением войск. Они, эти войска, находились на тех же рубежах, с которых девять месяцев назад начали великое победоносное наступление, дошли до Воронежа, до Волги, до Кавказского хребта. Туда двигались быстро, а оттуда катились ещё быстрей. Итоги были плачевны. В самый раз для объективности процитировать наиболее известного германского военного историка Курта Типпельскирха по его толстенной «Истории Второй мировой войны». Вот его мнение:

«Результат наступления оказался потрясающим, одна немецкая армия (6-я армия фельдмаршала Паулюса в Сталинграде. — Н. Л.) и три союзные армии были уничтожены, три другие немецкие армии понесли тяжёлые потери. По меньшей мере пятидесяти немецких и союзных дивизий больше не существовало. Остальные потери составляли в общей сложности ещё примерно двадцать пять дивизий. Было потеряно большое количество техники танков, самоходных орудий, лёгкой и тяжёлой артиллерии и тяжёлого пехотного оружия. Потери в технике были, конечно, значительно больше, чем у противника. Потери в личном составе следовало считать очень тяжёлыми, тем более что противник, если он даже и понёс серьёзные потери, все же располагал значительно большими людскими резервами. Престиж Германии в глазах её союзников сильно пошатнулся. Поскольку одновременно и в Северной Африке было нанесено поражение, надежда на общую победу рухнула. Моральный дух русских высоко поднялся».

Добавим: была ослаблена и потеряла бесспорное превосходство в воздухе прославленная немецкая авиация, краса и гордость рейха. Истощены были запасы горючего. Короче говоря, у разбитого корыта оказались немцы через девять месяцев после начала «великого наступления». Рубежи те же, но уже не целостная линия фронта, а заплата на заплате с дырами меж лоскутов. В районе Ростова прорехи закрывала наспех сколоченная группа генерала Холлидта. Севернее — столь же пёстрая группа генерала Фреттер-Пико. Переброшены с запада несколько авиаполевых дивизий.

Об этих, об авиаполевых стоит сказать особо. Тут немцы хоть и не напрямик, но все же позаимствовали наш опыт. Жизнь заставила. В первый период войны мы вынуждены были срочно формировать и бросать на самые трудные участки фронта морские стрелковые бригады. (Всего за время войны в составе этих стойких воинских формирований сражалось до полумиллиона моряков, взятых с флотов.)

После Сталинграда, когда нам стало легче, морских специалистов начали возвращать на корабли, а морские бригады постепенно расформировались.
У немцев же произошло вот что. В Германии, как известно, авиацией занимался Герман Геринг, правая рука Гитлера и второй после фюрера человек в государстве. Он считал военно-воздушные силы своим детищем, всячески опекал их. В авиацию призывали людей наиболее здоровых, технически грамотных, благонадёжных. И без ограничения количества. Сколько хотели авиационные генералы, столько и получали. Образовался перебор. В пехоте людей не хватало, а в авиационных частях, на аэродромах, в училищах, на заводах — везде солдаты и офицеры сверх штата. Особенно это стало заметно, когда немцы потеряли много самолётов. Количество техники, аэродромов резко сократилось, а обслуживающего персонала — хоть пруд пруди. Гитлер велел отправить на фронт молодых и здоровых бездельников. Геринг, естественно, расставаться со своей «гвардией» не хотел, старался сохранить подчинённые ему войска, свою опору, мотивируя это тем, что надо иметь кадры для восстановления авиации. Выход нашли такой: Геринг формирует так называемые авиаполевые дивизии, они остаются в его системе, но временно подчиняются командованию сухопутных сил. Вот и начали затыкать этими дивизиями дыры на разных участках фронта. Людей в них были достаточно, солдаты крепкие и выносливые, но вооружение слабее, чем у пехотинцев, а опыта — никакого. Первое время большие потери были в этих дивизиях, но роль свою они сыграли. И чем меньше у немцев оставалось самолётов и аэродромов, тем больше авиаторов оказывалось в авиаполевых дивизиях.

Вернёмся, однако, в Запорожье. Здесь, в казарме неподалёку от аэродрома, для совещания с Гитлером, были собраны высшие военные руководители, в том числе Йодль, Клейст и Манштейн, назначенный командовать вновь созданной группой армий «Юг». Известно, что Гитлер недолюбливал Манштейна, вероятно, за чрезмерное самомнение, знал его недостатки («Манштейн хорошо воюет, когда у него хорошие войска, а когда таких войск нет, его лучше не посылать») и при этом был почему-то уверен в преданности этого довольно молодого и одарённого полководца. Направлял его, вопреки собственному высказыванию, не туда, где имелись хорошие войска, а туда, где было особенно трудно. Вот и теперь Манштсйн должен был спасти положение на юге. Гитлер передал в его распоряжение три десятка дивизий, в том числе тринадцать танковых и моторизованных — все те соединения, которые успели «вытянуть» через Ростов с Кавказа, с Маныча.

Совещание высшего немецкого командования длилось двое суток. Не знаю, велась ли стенограмма, я не видел таковой у Иосифа Виссарионовича. Но кое-что нам стало известно. Гитлер в общем правильно оценил обстановку. Потребовал от генералов собрать в мощный кулак все имевшиеся на юге танковые и моторизованные дивизии, нанести встречный удар по наступающим войскам Ватутина, любой ценой остановить и отбросить их. Не считаясь ни с чем — такова была твёрдая позиция фюрера. «Если не остановим здесь, не остановим нигде: они дойдут до Берлина!» — упрямо повторял Гитлер.

Известно также, что к окончательному решению совещание прийти не успело. 19 февраля на окраине Запорожья появились советские танки. Передовой отряд войск генерала Ватутина, далеко оторвавшийся от своих. Несколько танков, израсходовавших почти весь боезапас и почти все горючее. Но паника поднялась изрядная. Гитлер срочно выехал на аэродром, приказав, вместо прощальных слов, наступать немедленно, ввести в бой все, что есть! А когда фюрер сел в самолёт, на аэродроме разорвалось несколько снарядов. Не знали наши танкисты, кто в этот момент поднимается в воздух. А то, конечно, не экономили бы, израсходовали бы последний боезапас.

Манштейн выполнил приказ фюрера.
Ценой больших усилий ему удалось остановить и оттеснить назад, к Харькову, войска Ватутина. Там образовался южный фас так называемого Курско-Орловского выступа, где развернётся решающее летнее сражение 1943 года. Но сейчас не об этом. По свидетельству адъютанта Гитлера, в самолёте фюрер потребовал карту и почти до самой посадки не отрывался от неё. О состоянии Гитлера адъютант умалчивает, но не трудно предположить, каким было оно после вынужденного бегства, да ещё под обстрелом. Может, впервые тогда задумался фюрер над тем, чем кончится эта война: ведь русские действительно способны дойти до Берлина! Что видел он, не лишённый прозорливости, на этой военной карте и за ней, за её пределами?! Не пытался ли угадать, вздрагивая от волнения, словно в ознобе, где то воинское соединение русских или та часть, которая достигнет немецкой столицы, ворвётся в святая святых третьего рейха, в имперскую канцелярию. Кто командует этой частью? Где то артиллерийское орудие, которое выпустит первый снаряд по убежищу фюрера?

Военная карта, пересечённая голубыми линиями рек, отметками высот, испещрённая чёрточками болот, зелёными массивами или пятнами лесов, другими разнообразными знаками, как много может поведать она тому, кто разбирается в её символике! Во всяком случае несравнимо больше, чем карты гадальные. Там игра, предположительность, а на географической карте — суровая реальность.

Военный язык, в том числе язык военных карт, отшлифованный веками, лаконичен, точен и по-своему романтичен. Давайте вместе прикинем, что мог видеть Гитлер на подробной военной карте, возвращаясь из Запорожья, изучая не свою, а нашу таинственно-тревожную для него сторону театра военных действий. Ну, естественно, он видел полосы наших фронтов и армий, то есть воинских объединений, как их принято называть. Они занимали на карте заметное место. Фронт — километров триста или четыреста, и более. Армия: у одной полоса километров под сто, у другой — пятьдесят. Организм гибкий, зависимый от многих условий, от местности и количества личного состава, до поставленной задачи.

Менее заметны на большой карте полосы воинских соединений — корпусов, дивизий, бригад. Сантиметра два на бумаге и — номер маленькими цифрами. Ну, а дальше и того мельче. Соединение, как известно, состоит из воинских частей, то есть из полков или приравненных к полкам отдельных батальонов. Это наиболее устойчивое звено сложного военного организма, со своим постоянным номером, со своей печатью, а самое главное — со своей святыней, полковым Знаменем. Утративший Знамя полк перестаёт существовать, его расформировывают. Ну, а полк, в свою очередь, делится на подразделения: на простые (не отдельные) батальоны, на роты, на взводы.

Отличительная особенность самых сильных и практичных в мире армий, русской (советской) и германской, заключается в том, что основой их был и остаётся именно полк. Он имеет своё учебное и материальное хозяйство в мирное время и несёт на себе основную нагрузку во время войны — ведёт бой. В годы Отечественной войны штат стрелкового полка у нас менялся в зависимости от разных обстоятельств. Посмотрим, что представлял из себя полк (повторяю, основная тактическая и административно-хозяйственная единица в наших войсках) к 1945 году.

3 стрелковых батальона;

2 роты автоматчиков;

3 батареи (артиллерийская, миномётная, истребительно-противотанковая);

взвод крупнокалиберных зенитных пулемётов;

отдельные подразделении боевого обеспечения и тыла (разведка, сапёры, медики, снабженцы и т. п.);

личный состав — 2398 человек;

пулемёты (ручные и станковые) — 162;

орудия (45-мм, 57-мм, 76-мм) — 24;

миномёты (83-мм, 120-мм) — 24.

Конечно, штатный состав полка не всегда выдерживается даже в мирное время, не говоря уж о военном.
Редко бывает больше, зато почти всегда — меньше. К концу наступательных операций в полку, случалось, оставалось человек по пятьсот, а то и по триста — двести. Но полк пополнялся и воскресал вновь.

Теперь вот я все о войне пишу, так читателю, наверно, небезынтересно знать, что такое полк, каковы его численность и задачи. (Немецкий полк, кстати, во второй половине войны был по штату примерно вдвое больше нашего, это надо иметь в виду.) Ну, а наш стрелковый полк при обороне занимал полосу от 3 до 5 километров, согласно тому Боевому уставу, о котором мы уже говорили. А в наступлении прорывал оборону противника на протяжении 700 — 1500 метров, в зависимости от её насыщенности огневыми средствами.

Так что же искал Адольф Гитлер на военной карте, летя из Запорожья, что предполагал? Вот они обозначены на самом коротком направлении от Москвы до Берлина, известные ему русские гвардейские армии и корпуса. Танковые. Стрелковые. Десять кавалерийских корпусов, причём все гвардейские, и среди них 1-й гвардейский кавалерийский корпус, ещё недавно потрясавший немецкий Генштаб. Они ли придут к Берлину? Или это сделают ударные армии Северо-Западного, Ленинградского направлений, для которых путь в Германию куда как короче, чем для тех русских войск, что сражаются сейчас на юге против Манштейна?!

А действительно — где он, тот полк, который первым пробьётся к имперской канцелярии, к укреплённому логову Гитлера? Их будет несколько, этих полков, по крайней мере три полка будут действовать непосредственно на этом участке. Они достойны внимания и славы. А я расскажу только об одном, о самом обычном и потому, наверно, самом типичном, который был создан, сформирован усилиями народа после наших больших поражений, в наиболее трудное для нас время. Самый типичный и при том совершенно своеобразный полк, как, впрочем, и все другие полки.

Зря шарил Адольф Гитлер по аккуратно выписанным на карте номерам армий и дивизий, выискивая среди них наиболее прославленные. Тот полк, который ворвётся в рейхсканцелярию, в фюрербункер, был гораздо ближе многих других к тому городу на Днепре, из которого только что улетел претендент на мировое господство. Ничем ещё не отмеченный 902-й стрелковый полк. Дата рождения — 3 сентября 1942 года, когда завязывались бои на подступах к Сталинграду. Место рождения — город Астрахань. Но крохам, по малости, напрягая силы, собирала измученная, истощённая войной, страна этот новый номерной полк. В заводские общежития на окраине города направлялись из госпиталей воины, опалённые огнём в Крыму, в Керчи, на Кубани. Прибывала местная молодёжь, каспийские моряки. «Старички» из 45-й запасной бригады. Ленинградские парнишки из эвакуированной сюда военно-морской спецшколы и морского училища: на должности командиров взводов. Но две трети личного состава и более половины командиров уже имели боевой опыт. А это много значило.

Да, с трудом собирала страна этот полк. Гремело сражение в Сталинграде, к этому сражению было приковано общее внимание, а 902-й стрелковый формировался за счёт того немногого, что доставалось ему. Люди были замечательные, это да. Но с вооружением было скверно, каждое артиллерийское орудие воспринималось, как подарок. И с обмундированием плохо, опустели уже к тому времени воинские склады. Местные умельцы шили воинам шинели, тачали простенькие сапоги.

Не было автомашин. Не осталось лошадей в астраханских степях. На Дону, на Кубани, в Калмыкии — везде немцы. Пополнение из Казахстана, из Туркмении пришло вместе с верблюдами. И свои, астраханские верблюды имелись. Какая-никакая, а тягловая сила. Для артиллерии, для обозов.
Вообще-то говоря, стыдновато это было для прославленной русской артиллерии, но куда же денешься, если нет ни коней, ни машин, ни тракторов. Вот так и появились в боевом расчёте командира орудия сержанта Григория Нестерова, астраханского богатыря-моряка с пышными усами, два горбатых верблюда. Громадный Мишка со светлой шерстью и спокойным характером, и нервная, норовистая Машка, отмечавшая всех, кто ей не нравился, метким плевком.

Боевое крещение принял полк в декабре сорок второго года при освобождении города Яшкуль. Трудно пришлось полку в столкновении с 16-й моторизованной дивизией гитлеровцев. Дрались до последнего снаряда и до последнего патрона. Были большие потери. Конечно, Адольф Гитлер подписывал много документов, наверняка даже не читая, доверившись своим сотрудникам. Запомнил ли фюрер свой приказ о том, что, в связи с окружением и уничтожением 902-го стрелкового полка русских, он жалует отличившемуся офицеру, подполковнику Александру Впалу, высокую награду — Железный крест!? Мало ли жаловал Гитлер этих крестов!

А он был цел и боеспособен, этот «уничтоженный» полк. Он сражался за Батайск, штурмовал Ростов, отрезая северокавказскую вражескую группировку. А в те минуты, когда Гитлер летел из Запорожья, 902-й полк походным порядком шёл как раз на запад в сторону этого города. Шёл неторопливо, буднично, с той обстоятельностью, которая отличает войска, привычные сражаться в любых условиях. Шагали по раскисшим дорогам молодые бойцы — комсомольцы и усатые «сорокоты», месили грязь солдатские стоптанные башмаки (вклад американцев в общую победу!), торопились по обочинам юные лейтенанты из флотских в истрепавшихся хромовых ботиночках под чёрными обмотками. Девчонки-медики старались сберечь свои зеленые брезентухи-сапожки, хоть и кокетливо-привлекательные, но мало пригодные по такой погоде. А что тогда могла дать им взамен напрягавшая все силы страна? Не о том ли полку пела Шульженко:

Под весенним солнцем развезло дороги,

И на Южном фронте оттепель опять,

Тает снег в Ростове, тает в Таганроге,

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…

Он идёт, он неотвратимо идёт, этот номерной полк, которому ещё невероятно далеко до Берлина, до фюрербункера. В нем уже прибавилось артиллерии, прибавилось автомашин. Но автомашины и вязнут, и ломаются на наших невероятных дорогах, а неприхотливые верблюды Мишка и Машка, давно уже привыкшие к грохоту бомб и снарядов, тянут и тянут свою пушку. И до самого Берлина не поменяют их на капризную технику командир орудия сержант Нестеров и заряжающий татарин Кармалюк. Удивительно: семь — восемь раз сменятся за войну все номера орудийного расчёта, но эти двое, и два верблюда, останутся живы. А где-то на уральском заводе какой-то полуголодный паренёк уже вытачивает, может быть, корпус того снаряда, который, после команды Нестерова, пробьёт первую дыру в стене гитлеровской рейхсканцелярии.

Пора, наверно, сказать и о командире этого обычного полка, который, кстати, так и останется обычной, не прославленной воинской частью. Командиров было несколько, одни погибли в боях, другие убыли по ранению или по новому назначению. А тот, кому суждено довести 902-й стрелковый до фюрербункера, тот ещё в госпитале после очень тяжёлого ранения, его ещё лечат и опять же буквально «по деталям» собирают медики. В этом смысле, как и ожидающий его полк, командир в определённой степени символичен.

Георгий Матвеевич Ленев — сын железнодорожника. Рано остался без родителей. Рос в Ленинграде. Примечательная страница биографии — работа в экспедиции, искавшей и нашедшей уголь на Печоре. В начале войны — капитан. Воевал в 61-й армии, которой с лета сорок второго года командовал известный читателям Павел Алексеевич Белов. В одной из атак майор Ленев был тяжело ранен разорвавшимся сзади снарядом. Более чем ранен — искалечен.
Возили по госпиталям. Из Одоева (где был тогда автор этой книги) — в Тулу. Там вытащили осколок из позвоночника и отправили в Рязань. Лечить повреждённое бедро и раздроблённую пяточную кость левой стопы. Стопу хотели ампутировать — Ленев настоял, чтобы не трогали, чтобы перевели в другой госпиталь. Оказался в Сызрани. Потом в Вольске. Ленев повторял одно: сохраните ногу, я хочу воевать!

Он просил, казалось бы, невозможного. Но, к счастью, есть на свете люди, которые в невозможное верят. Половину пяточной кости необходимо было удалить. Тогда сильная хромота, никакой речи о возвращении на фронт. И хирург в Вольском госпитале медлил. Вот если бы наложить скобу. Не подверженную коррозии, из чистого золота!.. Да где его взять?..

Весной Ленева в очередной раз положили на операционный стол. Он не ждал ничего, кроме нового наплыва боли. Ему дали наркоз. Очнулся майор через два часа. Пожилой хирург устало улыбнулся ему. «Не знаю, как насчёт военных парадов, но воевать будете!» А Ленев не догадался сразу, что произошло, он лишь на следующий день увидел и понял: в ушах красавицы-медсёстры Антонины Петровны Самойловой не было золотых серёжек.

Всем миром вытянули, вылечили, подняли на ноги люди добрые своего защитника — воина Георгия Ленева. У него ещё многое впереди. Где-то в неведомой дали Золотая звезда Героя Советского Союза, погоны генерал-лейтенанта, должность начальника самого престижного в стране военного училища. А пока он, ещё малость прихрамывающий офицер, ждёт назначения на фронт. А Гитлер летит в Берлин в свой фюрербункер. А 902-й стрелковый полк, теперь уже кадровый полк кадровой Красной Армии, уверенно и неостановимо идёт на запад.

У многих руководящих деятелей жены были еврейки, это сказывалось, а тут ещё и сталинского сына окрутили. Однако с годами заросла и эта боль, особенно с началом войны, сплотившей людей разных национальностей против общей беды. И вот снова соль на едва зажившую рапу. Иосиф Виссарионович надеялся породниться в будущем с русской семьёй верного друга Жданова, а тут вдруг этот Люся Каплер.

Прошёл месяц, наполненный сложными военными событиями: судьба человечества решалась на Волге. Не до ухажёра-киношника. Лишь однажды Иосиф Виссарионович спросил меня:

— Где этот евреец?

Вероятно, по ассоциации с привычными словами «горец», «чеченец», «европеец», «абхазец» вырвалось у Сталина слово «евреец», и впоследствии он все чаще употреблял его: без уничижения, но c иронией.

Я ответил, присовокупив, что вот вроде все и обошлось, затихло. Иосиф Виссарионович с сомнением покачал головой. И оказался прав. Каплер вскоре вновь заявил о себе, причём самым неожиданным и скандальным образом. В «Правде» появился его материал, а точнее письмо из Сталинграда от некоего лейтенанта Л. любимой женщине, живущей в Москве. Ладно, если бы рассказывал о боях, о военных переживаниях, так нет же: значительная часть письма была посвящена лирическим воспоминаниям о встречах, о прогулках — этакое своеобразное объяснение в любви. Был указан и адрес: центр столицы. «Ты видишь из окна зубчатые стены Кремля».

Флёр был слишком прозрачен, намеренно прозрачен. Те, кто хоть что-то слышал о взаимоотношениях Каплера и Светланы (а слышали к тому времени многие), сразу поняли, и о чем и о ком идёт речь. Сценарист попёр напролом, заявив о своих притязаниях. Для Иосифа Виссарионовича это была весьма неприятная новость.

Что толкнуло Каплера на столь решительный и рискованный поступок? Безрассудство любви? Ну, какое уж там безрассудство у опытного сорокалетнего мужчины, избалованного вниманием женщин. Скорее наоборот — Каплер осознанно пошёл на риск, считая, что теперь самая подходящая обстановка для достижения цели. Упустишь время — Светлана повзрослеет, задумается, прислушается к советам. Куй железо, пока горячо, используй невероятнейшую удачу — возможность подняться на самую вершину Олимпа. Письмо с фронта, дым сталинградского сражения — это романтика для юной девичьей души. Светлана сейчас готова на все, она восхищена его смелостью, она защитит его перед грозным отцом. И не только она, но и сами обстоятельства. Каплер не какой-то «человек с улицы», а создатель киноленинианы, орденоносец, всему миру известный, его просто так со сцены не уберёшь. Зачем честолюбивому Сталину семейный скандал, зачем выставлять себя на посмешище?! Не лучше ли сесть рядком да поговорить ладком. Любовь побеждает, брешь пробита, и все довольны. А почему бы нет?! Алексей Яковлевич Лениниану создал, а ещё и Сталиниану сотворит. Вместе со Светланой.

Вернувшись в Москву, Каплер пошёл на дальнейшее обострение ситуации. Он знал, что за ним следят, что телефонные разговоры прослушиваются. Светлана просила, умоляла его быть осторожным. Он не внимал. Он искал свиданий. Впрочем, и она тоже. Обстановка накалялась. Через Власика Каплеру было предложено место в одном из дипломатических представительств в далёкой спокойной стране. Он отказался. Предложили поехать в Ташкент снимать новый фильм. Это его больше устраивало, но он не спешил.

28 февраля 1943 года Светлане исполнилось семнадцать лет. Условились отметить праздник вдвоём. Заранее был взят у Василия ключ от пустой квартиры на улице Чкалова, где брат встречался и развлекался обычно с друзьями-подругами. Охранник вынужден был остаться в первой комнате. Светлана и «милый Люся» ушли в соседнюю. Там был широкий диван. Некоторые подробности этого последнего свидания поведала в своих воспоминаниях сама Светлана.
«Мы обнялись с Люсей, прижались друг к другу».

Сталину доложили не сразу. Власик ждал подходящего момента, чтобы взрыв был не слишком оглушительным, и, как нередко случалось у пего, получил результат «полностью наоборот». В ночь на 3 марта Иосиф Виссарионович особенно долго задержался в своём кабинете. Новости с фронта были хорошие, настроение, соответственно, благодушное, чем и воспользовался прямолинейный Николай Сергеевич. Но слишком резким был контраст, слишком тяжела новость для утомлённого, расслабившегося человека. На какое-то время он утратил контроль над собой. Власик потом говорил мне, что никогда не видел Сталина в таком бешенстве. Дрожали побелевшие непослушные губы.

— Скурвилась! — выдавил он. — Меры?

— Каплер арестован. Вчера.

— Основание?

— Связь с английской разведкой, запись телефонных переговоров с иностранными корреспондентами.

— На север! К черту на рога!.. Где она?

Власик взглянул на часы:

— Собирается в школу.

Задыхаясь от гнева, от быстрой ходьбы, ворвался Сталин в комнату дочери. Вид его был настолько страшен, что Светлана отшатнулась.

— Мразь! — выкрикнул он. — Твои ровесники на фронте! Гибнут! У станков падают. А ты бесишься! За спиной отца! Блядствуешь!

Светлана слова вымолвить не могла, только рот открывала и пятилась за спину няни-прислуги.

— Где его письма, где фотографии?

— Но я люблю его! — вырвалось, наконец, у неё.

— Шантажиста, английского шпиона…

— Люблю!

— Шлюха! — Сталин ударил её по щеке. И ещё раз. Оттолкнул бросившуюся к нему няню: — Где бумаги?!

Трясущимися руками Светлана открыла ящик стола, на пол посыпались конверты, фотоснимки, листки машинописного текста…

Чуть успокоившись с помощью няни, Светлана уехала в школу. А Иосиф Виссарионович так и не лёг отдыхать. Сидя в столовой, он читал письма Каплера, наброски нового сценария, подаренные Светлане. Гнев прошёл, и Сталин почувствовал угрызения совести: никогда прежде он не был груб с дочерью, никогда пальцем не тронул её. Пощёчины, испуганный голос Светланы звучали, вероятно, в ушах.

Дождался возвращения, позвал в столовую, где на большом обеденном столе валялись клочки разорванных бумаг и фотографий. Сказал мягко:

— Подумай сама, с кем ты связалась?! Этот евреец даже писать по-русски прилично не может.

Светлана молчала, опустив голову. Вид у неё был жалкий. Сталин искал убедительных слов.

— Вокруг него столько женщин. А ты? Посмотри на себя — птенец в перьях. Какая любовь! Не тебя он хочет, к нам пролезть хочет. Устроиться на всю жизнь. Бедная девочка!

Светлана вздрогнула. Не желая того, отец ударил её в самое больное место: она ведь считала себя гадким утёнком, дурнушкой, которая не способна нравиться мужчинам. Каплер зажёг в ней надежду, дал счастливое ощущение желанной женщины. Но отец, наверное, прав, ведь у неё самой были сомнения… Да, этот удар был сильнее пощёчин… Она так и не поняла, любил ли её Алексей Яковлевич или умело играл предусмотренную роль? Об этом Светлана сама говорила и писала впоследствии. Неуверенность и сомнения помогли ей быстро преодолеть своё первое чувство. Всего лишь через год она вышла замуж. И, вероятно, в пику отцу, за еврея Григория (Марка) Мороза — сына завхоза той школы, которую окончила. Студент. На четыре года старше. Узнав о таком решении, Сталин сказал Светлане:

"Делай, что хочешь. Иди к черту с этим очередным хуппе. [72] Выезжай из Кремля и не показывайся мне на глаза вместе с ним. Квартиру дадут". Так он благословил её.

Ну и ещё о некоторых последствиях описанной выше любовной болезни или любовного приключения — понимайте как хотите. Самое, может быть, главное — Сталин потерял дорогого, близкого человека, с которым связывал многие надежды и планы на будущее.
Тёплые, доверительные отношения со Светланой не восстановятся никогда. Больше того — отчуждённость будет расти. Светлана даже не поцелует отца в гробу, а после похорон сменит фамилию, возьмёт материнскую — Аллилуева.

Из участников разыгравшегося спектакля меньше всех понёс потерь инициатор — Алексей Яковлевич Каплер. Выигрыш: влез в историю и получил настоящую возможность «изучить жизнь», что никак не вредно для сценариста вообще и киношника в частности. Высланный на пять лет в Воркуту, работал там в театре, вдали от фронта, от ранящих и убивающих пуль и осколков. Берегли одарённого человека.

В 1948 году отбывший срок Каплер был освобождён, но без права жить в Москве или посещать её. Отправился в Киев к своим родителям. Однако скучно показалось ему в древнем городе. А может, встречи со Светланой искал. Во всяком случае, нарушил запрет и явился в белокаменную. На обратном пути его сняли с поезда и вновь отправили — в уже освоенные места и опять на такой же срок. Но теперь уже не в Воркуту, а в Инту, и не в театр, а в лагерь при шахте. Однако руки углём он не замарал. Пристроился «посылочником», то есть принимал поступавшие с воли посылки для заключённых. Вернулся в Москву живым и здоровым летом 1953 года. Со Светланой они виделись, разговаривали, но никаких высоких чувств не возникло. Да и Сталина уже не было, уже поругивали скончавшегося вождя.

Женился Каплер на Юлии Друниной, замечательной поэтессе и ещё более замечательном человеке. Семнадцатилетней хрупкой девочкой из интеллигентной семьи добровольно ушла она на войну. Не в тыловой госпиталь, а медицинской сестрой в роту, на передовую, где кровь и слава, где мужество и неимоверные тяготы будничной фронтовой жизни. Видела, познала, преодолела все, что только было на той безжалостной и страшной войне. Сквозь раны и муки пронесла свою впечатлительную чистую душу.

Слышал я, что жизнь Друниной с Алексеем Яковлевичем (после первого не очень удачливого замужества) складывалась хорошо, спокойно, без изнурительных материальных забот, хотя, конечно, доставляли огорчение не только разница в возрасте (двадцать лет), но разность опыта, разность мироощущения, восприятия происходивших событий. Что выливалось и в стихах чуткой, искренней Юлии:

«Сверхчеловеки»! Их немало

Меж нами, серыми людьми.

И человечество устало

От суперменов, черт возьми!..

От тех, кому ничто другие…

И мне поднадоели «те»,

И мне знакома ностальгия

По уходящей Доброте.

И позабыть ли, как когда-то

Без гордых поз и громких слов

Вошли обычные солдаты

В легенды, в песни, в даль веков?

И суперменов клан надменный

Во всей красе раскрылся мне:

Когда иные супермены

Хвост поджимали на войне…

Ладно, что уж судить да рядить. Алексей Яковлевич скончался в сентябре 1979 года в Старом Крыму. Там и похоронили. [73]

Ну и ещё один последний аспект этой истории, о котором я уже упоминал вскользь. Своими домогательствами Каплер нарушил то равновесие, ту национальную взаимотерпимость, которые сложились во время войны. Присущая Сталину неприязнь к троцкистам и сионистам, пропущенная теперь через призму личных переживаний, превратившаяся в постоянную боль, переросла в неугасимую ненависть к тем, кого он называл «еврейцами» и «жидами». Что, впрочем, не мешало ему нормально относиться к тем евреям, которые не блистали своей беспардонностью, не попадали в его представлении в разряд мерзких «хуппе».

Характерная деталь. На первом же после скандала с Каплером Пленуме ЦК Иосиф Виссарионович произнёс (цитирую по памяти) такие фразы: "Необходимо опять заняться проклятым вопросом, которым я занимался всю жизнь, но, как видно, немногого достиг.
Это национальный вопрос…

Некоторые товарищи еврейского происхождения думают, что эта война ведётся за спасение еврейской нации. Эти товарищи ошибаются. Великая Отечественная война ведётся за спасение, за свободу и независимость нашей Родины во главе с великим русским народом".

На местах — и в тылу, и на фронте, — из этих слов были сделаны соответствующие выводы. Началось пока ещё неофициальное следствие по «крымскому вопросу», нацеленное против тех, кто слишком усердствовал в старании создать на теплом полуострове еврейскую республику. В частности, заведено было соответствующее «дело» на жену второго лица в государстве — на Полину Семёновну Карп-Жемчужину-Молотову.

5

Принципиальность Иосифа Виссарионовича выступает особенно рельефно при сравнении с поведением других высокопоставленных родителей, которые оказывались в таком же сложном положении. И даже не в очень сложном, просто когда над их детьми нависала какая-либо угроза. Вспомнить об этом надобно не токмо для сопоставления, но ещё и для того, чтобы показать одну из причин, способных посеять рознь, вызвать недоброжелательство, затаённую ненависть. А коль скоро речь идёт о птицах самого высокого полёта, то подобные эмоции рано или поздно отражаются на больших событиях государственной важности. Иллюстрацией к такому утверждению служит хотя бы история с Никитой Сергеевичем Хрущёвым и одним из его сыновей.

Я мало общался с Хрущёвым, только по военным делам, родственников не знал, о случившемся мне известно в основном из чужих уст, поэтому в подробности вдаваться не стану, очерчу лишь канву. Несколько молодых командиров (впредь буду употреблять термин «офицеры») коротали время в тыловом городе, кажется, в Куйбышеве. Папенькины сынки-лоботрясы придумали развлечение, нервы щекочущее: стрелять из пистолетов в яблоки или бутылки на головах своих подружек, девиц определённого толка. Ладно бы в офицерскую рулетку сыграли, собственными жизнями рисковали, по крайней мере, это порядочно, а то ведь других под пули-то ставили. Прямо в номере гостиницы, после выпивки и постельных упражнений. В глазах муть, руки некрепкие, да и у девиц, вероятно, головы покачивались после предыдущих радостей. Вот и всадил сын Хрущёва пулю не в яблоко, а прямо в лоб полуголой красавице. Наповал.

Суд поступил, на мой взгляд, не очень даже и строго. Штрафника разжаловали и отправили на фронт. Ему бы потерпеть, похлебать солдатской каши в окопах или отличиться в атаке, смыть с себя позор кровью. А он, видите ли, обиделся. И на власть, которая за шалости карает, и на отца, за то что не выручил, и на непосредственное начальство, которое относилось к нему, как ко всем, без поблажек. А обидевшись — при первой возможности перемахнул к немцам. Сначала у нас думали, что просто в плен попал, всякие случайности бывают. Однако вскоре Хрущёв-сын стал появляться во вражеских траншеях с радиоусилителем, уговаривая советских воинов последовать его примеру, переходить к немцам. Сдавайтесь, мол, поскорее, войну все равно проиграете, а немцы к перебежчикам относятся хорошо: тепло одевают, сытно кормят, увозят подальше в тыл, в спокойные места. Хочешь жить — штык в землю!

Нелепая ситуация: отец — первый секретарь ЦК ВКП(б) Украины, член Военного совета фронта, организует борьбу с оккупантами, воспитывает, вдохновляет людей, а сын его по радио, в листовках, в газетах призывает всех плюнуть на партию, на советскую власть и сотрудничать с гитлеровцами. Вот Яков Джугашвили тоже в плену, но на предательство не пошёл, за фашистов не агитирует, вреда не приносит, немцы держат его за семью замками где-то в глубине Германии. А молодой Хрущёв гастролирует вдоль фронтовой линии, горланит перед микрофоном, вселяя сомнения, колебания в души воинов. Ведь это не кто-нибудь, а сын всем известного Никиты Сергеевича. Действовало. Особенно на украинцев.

Иосиф Виссарионович высказал Берии и Андрееву своё недовольство: провокатор, изменник наносит вред, а у нас что, нет возможности ему глотку заткнуть?! Сразу же были отданы соответствующие распоряжения нашей агентуре по ту сторону фронта, и буквально через несколько дней группа партизан проникла в оккупированный город и в короткой стычке отбила Хрущёва-младшего, захватив его живым и почти здоровым — с несколькими синяками и шишками. Пришло время расплачиваться за грехи. Изменник должен был предстать перед партизанским судом.
А у народных мстителей за линией фронта законы были особые, похлеще, чем государственные. И вот тут впервые в дело вмешался Никита Сергеевич. Вызванный в Москву на какое-то совещание, он нашёл возможность поговорить со Сталиным о своём сыне. Не защищал его, а лишь попросил вывезти из немецкого тыла и судить обычным военным судом. При этом, конечно, появлялась какая-то возможность сохранить сыну жизнь.

Очень просил Никита Сергеевич, даже унижаясь. Понимал всю сложность положения, но ведь как не порадеть своему, родному… Иосиф Виссарионович ответа сразу не дал. С одной стороны, провокатор уже обезврежен, а Никита Сергеевич мучается, страдает. Может, не надо усугублять его переживания? Но с другой стороны, за сыном не одно, а несколько тяжких преступлений — заслуживает самой суровой кары. С какой стати ему поблажку давать?! Руководящие товарищи, их семьи на виду, на них смотрят, с них спрос особый. Никакого попустительства, а то ведь игумен за чарку, а чернецы за ковши.

Сталин велел запросить партизан о возможности переброски провокатора самолётом на Большую землю. Ответ пришёл неожиданный и столь резкий, что его сразу доложили Иосифу Виссарионовичу. Партизаны сообщили, что при захвате предателя погибли несколько боевых товарищей. Для чего старались, для чего были жертвы, чтобы вывезти изменника в безопасное место, укрыть от заслуженного возмездия? Очень это обидно. Раненых, которым сложные операции требуются, отправить не на чем, а за предателем самолёт придёт, лётчиков на риск пошлют?! Нет у партизан на это согласия.

— Они правы, — сказал Сталин. — Пусть судят сами. Как решат, так и будет.

Изменника расстреляли. Хрущёв-старший отказался от сына, о нем нигде не упоминали, будто он и не существовал никогда. Однако в глубине души Никита Сергеевич сохранил обиду на Сталина: мог, дескать, посодействовать, а отказал. Возникла язвочка, которая растравлялась потом другими обидами, большими и малыми, в общем-то неизбежными при совместной работе в трудное время. Рос нарыв, который через несколько лет подтолкнёт Никиту Сергеевича в стан недоброжелателей стареющего вождя. Лопнет этот нарыв после смерти Сталина: с высокой партийной трибуны обрушит злопамятный Хрущёв на Иосифа Виссарионовича поток критики, смешивая то, что было, с мутными домыслами, сваливая на покойника все грехи, в том числе и свои. Отомстит, отведёт душеньку.

С отпрыском другого высокопоставленного деятеля было иначе. Заботливым, смекалистым папашей показал себя Лаврентий Павлович Берия, да и сынок не подкачал. Летом 1941 года Сергей (Ссрго) Берия окончил школу. Это был стройный юноша, улыбчивый и привлекательный, ярко выраженной восточной внешности. Хорошо знал немецкий и английский языки. По возрасту мобилизации не подлежал (семнадцать лет ему исполнилось в ноябре), да и не призвали бы его в обычном порядке, учитывая положение отца. Но не сидеть же возле маминой юбки, когда вся молодёжь рвётся на фронт! И Лаврентий Павлович так считал. У товарища Сталина оба сына воюют, молодой Микоян тоже, сейчас все мужчины должны надеть форму и взять в руки оружие. Хотя воевать, конечно, можно по-разному. Один сражается на земле, другой в воздухе, третий на незримом фронте наносит ущерб противнику. Для Сергея больше подходит незримый. Он не только языками владеет, но и ещё и радиолюбитель-радиотелеграфист первого разряда. Почти готовый разведчик.

Позанимавшись несколько месяцев в разведшколе, Сергей в декабре получил звание лейтенанта и начал готовиться к заброске в Германию для получения сведений о новых видах вражеского вооружения. Вместе с двумя немецкими радиоинженерами-антифашистами.
Обо всем этом Сталину в моем присутствии доверительно поведал сам Лаврентий Павлович, не без гордости подчёркивая, что и в разведшколу сын пошёл добровольцем, и в Германию вызвался отправиться сам.

— Серго молодец, — одобрил Иосиф Виссарионович. — А ты, Лаврентий, не очень.

— Но почему?

— Сын у тебя совсем молодой, ещё усы не растут. Железной закалки нет. За границей не жил. Провалится.

— Он же пойдёт с опытными товарищами.

— В таком деле собственный опыт нужен, а ты его с горшка сразу на раскалённую сковородку! Возьмёт его гестапо, какой подарок немцам, какой заложник!

— Живым его не возьмут, — с достоинством произнёс Берия и, сообразив, что задел болезненную для Сталина струну, поторопился объяснить: — Серго подготовлен к крайностям, предусмотрены все варианты.

— Дело ваше, — резковато ответил Иосиф Виссарионович.

Когда Берия ушёл, Сталин, утонув в кресле, молча выкурил трубку. Поинтересовался:

— Почему вы, Николай Алексеевич, скептически слушали? Я по вашим глазам видел.

— Да никуда не пошлёт он своего единственного, ни в какую Германию. На московском асфальте с незримым противником будет сражаться Серго. Тем более после вашего совета, который Берии очень кстати.

— Он остался при своём мнении.

— Мнение можно изменить со ссылкой, кстати, на ваши слова. Не одобрил, дескать, великий и мудрый.

— Не ёрничайте… Серго поступает искренне.

— Я не про Серго, я про Лаврентия Павловича. Уж ему-то опыта не занимать. Не пашет, не сеет, а сыт будет.

Надо было сгладить неприятное ощущение, вызванное невольно возникшим сравнением попавшего в плен Якова с сыном Лаврентия Павловича. Мне удалось сделать это.

Прав я оказался на все сто процентов. Первая попытка забросить радиоспециалистов в Германию сорвалась, даже не начавшись. По техническим причинам. Сложное время, разгар зимнего контрнаступления, сильные морозы, ну и тому подобное. Вторая попытка хоть и началась, но тоже завершилась ничем. Перед самой отправкой выяснилось, что явка в Германии провалена, надо искать другие пути. Решили, что кривой дорогой ближе. Сергея Берию и двух немцев отвезли в Тегеран, чтобы оттуда, через Турцию, они добрались, наконец, в намеченный район где-то на немецком побережье Балтийского моря. Вот какой крюк.

Немецким товарищам удалось осуществить замысел. Один из них внедрился в секретнейший научно-производственный центр, принёс нам большую пользу. А вот Сергей Берия по каким-то причинам не смог преодолеть рубеж между дружественным Ираном и враждебной нам Турцией. Те роковые месяцы сорок второго года, когда на полях сражений решалась судьба страны, Серго провёл в спокойном Тегеране на скромной чиновничьей должности. Шифровал информацию, отправляемую в Москву. В случае крайних осложнений туда же, в Тегеран, мог улететь и Лаврентий Павлович. Было кому встретить.

К концу года, когда обстановка несколько разрядилась, Сергей Берия возвратился в нашу столицу и был зачислен на локационный факультет Академии связи. Для повышения квалификации. Вспомнили о нем лишь следующей осенью, когда готовилась Тегеранская конференция глав союзных государств. Сталин вспомнил:

— Лаврентий, чем занят твой геройский разведчик? Болтается по Москве?

— Учится.

— До конца войны учиться будет? Дело для него есть. Английским в совершенстве владеет?

— Не в совершенстве, но основательно.

— Оттенки, настроение говорящего уловить может?

— Думаю, да.

— Ладно. Отправь его в Тегеран вместе с аппаратурой для прослушивания. Пусть устанавливают в комнатах, где поселится Рузвельт. Нам нужен будет там надёжный человек. Очень надёжный свой человек, — резким движением правой руки Сталин словно бы подчеркнул важность своих слов.